Неточные совпадения
Я знаю:
дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и
с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не
обратился ли в родной?
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме…)
Но
обращаюсь к нашей
даме.
Беспечной прелестью мила,
Она сидела у стола
С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.
— Хорошо, я тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та… Прощай, душенька! прощай! — Тут поцеловал он его в голову и
обратился к Манилову и его супруге
с небольшим смехом,
с каким обыкновенно
обращаются к родителям,
давая им знать о невинности желаний их детей.
— Петр Петрович! — закричала она, — защитите хоть вы! Внушите этой глупой твари, что не смеет она так
обращаться с благородной
дамой в несчастии, что на это есть суд… я к самому генерал-губернатору… Она ответит… Помня хлеб-соль моего отца, защитите сирот.
— Позвольте, позвольте, я
с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников,
обращаясь не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами
обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в бумагах и презрительно не обращает на него внимания, — позвольте и мне
с своей стороны разъяснить, что я живу у ней уж около трех лет,
с самого приезда из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне и не признаться в свою очередь,
с самого начала я
дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих
дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла она сесть
с ними рядом. Сообразив это, она до того испугалась, что вдруг опять встала и в совершенном смущении
обратилась к Раскольникову.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там
обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица!
Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
«Всех ненавижу, и вас, и себя», отвечал его взгляд, и он взялся за шляпу. Но ему не судьба была уйти. Только что хотели устроиться около столика, а Левин уйти, как вошел старый князь и, поздоровавшись
с дамами,
обратился к Левину.
— Хорошо, так поезжай домой, — тихо проговорила она,
обращаясь к Михайле. Она говорила тихо, потому что быстрота биения сердца мешала ей дышать. «Нет, я не
дам тебе мучать себя», подумала она,
обращаясь с угрозой не к нему, не к самой себе, а к тому, кто заставлял ее мучаться, и пошла по платформе мимо станции.
— Да, Бог
дает крест и
дает силу нести его. Часто удивляешься, к чему тянется эта жизнь…
С той стороны! —
с досадой
обратилась она к Вареньке, не так завёртывавшей ей пледом ноги.
— Да после обеда нет заслуги! Ну, так я вам
дам кофею, идите умывайтесь и убирайтесь, — сказала баронесса, опять садясь и заботливо поворачивая винтик в новом кофейнике. — Пьер,
дайте кофе, —
обратилась она к Петрицкому, которого она называла Пьер, по его фамилии Петрицкий, не скрывая своих отношений
с ним. — Я прибавлю.
— Оченно скупы Константин Дмитрич, — сказал он
с улыбкой,
обращаясь к Степану Аркадьичу, — окончательно ничего не укупишь. Торговал пшеницу, хорошие деньги
давал.
— Хлопоты у меня большие
с мужиками в нынешнем году, — продолжал Николай Петрович,
обращаясь к сыну. — Не платят оброка. [Оброк — более прогрессивная по сравнению
с барщиной денежная форма эксплуатации крестьян. Крестьянин заранее «обрекался»
дать помещику определенную сумму денег, и тот отпускал его из имения на заработки.] Что ты будешь делать?
Последний дворовый человек чувствовал свое превосходство над этим бродягой и, может быть, потому именно и
обращался с ним дружелюбно; а мужики сначала
с удовольствием загоняли и ловили его, как зайца в поле, но потом отпускали
с Богом и, раз узнавши чудака, уже не трогали его, даже
давали ему хлеба и вступали
с ним в разговоры…
«Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она,
обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?» — «Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио; — однажды
дал он мне шутя пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя
дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить…»
С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней!
— Это парень предусмотрительно сам выдумал, —
обратился он к Самгину, спрятав глаза в морщинах улыбки. — А Миша — достоверно деловой! Мы, стало быть, жалобу «Красному Кресту» втяпали — заплатите нам деньги, восемь сотен
с излишком. «Крест» требует: документы! Мы — согласились, а Миша: нет, можно
дать только копии… Замечательно казенные хитрости понимает…
Императрица сидела за своим туалетом. Несколько придворных окружали ее и почтительно пропустили Марью Ивановну. Государыня ласково к ней
обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту
даму,
с которой так откровенно изъяснялась она несколько минут тому назад. Государыня подозвала ее и сказала
с улыбкою: «Я рада, что могла сдержать вам свое слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха. Вот письмо, которое сами потрудитесь отвезти к будущему свекру».
— Ну, старички, — сказал он обывателям, —
давайте жить мирно. Не трогайте вы меня, а я вас не трону. Сажайте и сейте, ешьте и пейте, заводите фабрики и заводы — что же-с! Все это вам же на пользу-с! По мне, даже монументы воздвигайте — я и в этом препятствовать не стану! Только
с огнем, ради Христа, осторожнее
обращайтесь, потому что тут недолго и до греха. Имущества свои попалите, сами погорите — что хорошего!
— Пузыри, —
обратился Коля к деткам, — эта женщина останется
с вами до моего прихода или до прихода вашей мамы, потому что и той давно бы воротиться надо. Сверх того,
даст вам позавтракать.
Дашь чего-нибудь им, Агафья?
— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, — прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно,
с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому,
обратился было к квартирной хозяйке
с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не
дала...
— А пожалуй; вы в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович, вы сами сейчас изволили упомянуть, что мы
дали слово вести себя прилично, помните. Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен, чтобы меня
с вами на одну доску здесь поставили… Видите, какой человек, —
обратился он к монаху, — я вот
с ним боюсь входить к порядочным людям.
Мало того, даже старается сохранить
с преступником все христианское церковное общение: допускает его к церковным службам, к святым дарам,
дает ему подаяние и
обращается с ним более как
с плененным, чем как
с виновным.
Учительница эта
обратилась к Нехлюдову
с просьбой
дать ей денег, для того чтобы ехать на курсы.
— Та совсем дикарка — странная такая у меня. Бог знает в кого уродилась! — серьезно заметила Татьяна Марковна и вздохнула. — Не надоедай же пустяками брату, —
обратилась она к Марфеньке, — он устал
с дороги, а ты глупости ему показываешь.
Дай лучше нам поговорить о серьезном, об имении.
— Скажи Николаю Васильевичу, что мы садимся обедать, —
с холодным достоинством
обратилась старуха к человеку. — Да кушать
давать! Ты что, Борис, опоздал сегодня: четверть шестого! — упрекнула она Райского. Он был двоюродным племянником старух и троюродным братом Софьи. Дом его, тоже старый и когда-то богатый, был связан родством
с домом Пахотиных. Но познакомился он
с своей родней не больше года тому назад.
— Здравствуйте, mesdames и messieurs, мы очень, очень рады снова видеть вас, — говорит она
с площадки заводского подъезда: — господа, помогите же
дамам выйти из саней, — прибавляет она,
обращаясь к своим спутникам.
Девушка начинала тем, что не пойдет за него; но постепенно привыкала иметь его под своею командою и, убеждаясь, что из двух зол — такого мужа и такого семейства, как ее родное, муж зло меньшее, осчастливливала своего поклонника; сначала было ей гадко, когда она узнавала, что такое значит осчастливливать без любви; был послушен: стерпится — слюбится, и она
обращалась в обыкновенную хорошую
даму, то есть женщину, которая сама-то по себе и хороша, но примирилась
с пошлостью и, живя на земле, только коптит небо.
Марья Алексевна и ругала его вдогонку и кричала других извозчиков, и бросалась в разные стороны на несколько шагов, и махала руками, и окончательно установилась опять под колоннадой, и топала, и бесилась; а вокруг нее уже стояло человек пять парней, продающих разную разность у колонн Гостиного двора; парни любовались на нее, обменивались между собою замечаниями более или менее неуважительного свойства,
обращались к ней
с похвалами остроумного и советами благонамеренного свойства: «Ай да барыня, в кою пору успела нализаться, хват, барыня!» — «барыня, а барыня, купи пяток лимонов-то у меня, ими хорошо закусывать, для тебя дешево отдам!» — «барыня, а барыня, не слушай его, лимон не поможет, а ты поди опохмелись!» — «барыня, а барыня, здорова ты ругаться;
давай об заклад ругаться, кто кого переругает!» — Марья Алексевна, сама не помня, что делает, хватила по уху ближайшего из собеседников — парня лет 17, не без грации высовывавшего ей язык: шапка слетела, а волосы тут, как раз под рукой; Марья Алексевна вцепилась в них.
Даже компаньонка считала необходимым
обращаться с ним свысока; а он едва замечал и их самих, и их прием,
с любовью
давал свои уроки, был тронут понятливостью ученицы и умел трогать ее самое до слез.
Каторжные в течение трех лет корчевали, строили дома, осушали болота, проводили дороги и занимались хлебопашеством, но по отбытии срока не пожелали остаться здесь и
обратились к генерал-губернатору
с просьбой о переводе их на материк, так как хлебопашество не
давало ничего, а заработков не было.
Генерал-губернатор
обратился к командиру
с просьбой —
дать переводчика немецкого языка.
В князе была одна особенная черта, состоявшая в необыкновенной наивности внимания,
с каким он всегда слушал что-нибудь его интересовавшее, и ответов, какие
давал, когда при этом к нему
обращались с вопросами.
— Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя,
дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? —
обратился генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и
с большим любопытством спрашивал он Ганю.
— А вот и икорка
с балычком, вот и водочка целительная, — сказал Василий Петрович. — Милости просим, Никита Федорыч. Не обессудьте на угощенье — не домашнее дело, что хозяин
дал, то и Бог послал. А ты, любезный, постой-погоди, — прибавил он,
обращаясь к любимовцу.
— Конечно, — сказала Аграфена Петровна,
обращаясь к Дуне, — конечно, ты здесь одна
с Дарьей Сергевной пропадешь
с тоски, а за Волгой будешь не одна. Бог
даст, твое горе мы и размыкаем. Вы уж не противьтесь, Дарья Сергевна, право, и самим вам отраднее будет у нас, чем здесь, в опустелом доме.
Наконец Марья Маревна сделала решительный шаг. Мальчикам приближалось уж одиннадцать лет, и все, что захолустье могло ей
дать в смысле обучения, было уже исчерпано. Приходилось серьезно думать о продолжении воспитания, и, натурально, взоры ее прежде всего
обратились к Москве. Неизвестно, сама ли она догадалась или надоумил ее отец, только в одно прекрасное утро, одевши близнецов в новенькие курточки, она забрала их
с собой и ранним утром отправилась в Отраду.
— Делай, как знаешь. Конечно, это хорошо. Да поглядите, девчонки, ведь она вся мокрая. Ах, какая дурища! Ну! Живо! Раздевайся! Манька Беленькая или ты, Тамарочка,
дайте ей сухие панталоны, теплые чулки и туфли. Ну, теперь, —
обратилась она к Любке, — рассказывай, идиотка, все, что
с тобой случилось!
— А ты, друг, не больно их захваливай, — перебила Манефа. — Окромя Марьюшки да разве вот еще Липы
с Грушей [Липа — уменьшительное Олимпиады, Груша — Агриппины, или, по просторечию, Аграфены.], и крюки-то не больно горазды разбирать.
С голосу больше петь наладились, как Господь
дал… Ты, живучи в Москве-то, не научилась ли по ноте петь? — ласково
обратилась она к смешливой Устинье.
— Ерихоны, дуй вас горой!.. Перекосило б вас
с угла на угол, — бранился дядя Елистрат, кладя в карманы оставшиеся куски белого и пеклеванного хлеба и пару соленых огурцов… — Ну, земляк, —
обратился он к Алексею, потягиваясь и распуская опояску, — за хлеб, за соль, за щи спляшем, за пироги песенку споем!.. Пора, значит, всхрапнуть маленько. Стало брюхо что гора,
дай Бог добресть до двора.
— Аль забыла, что к ярманке надо все долги нам собрать? — грубо и резко сказал Алексей,
обращаясь к жене. — Про что вечор после ужины
с тобой толковали?.. Эка память-то у тебя!.. Удивляться даже надобно!.. Теперь отсрочки не то что на два месяца, на два дня нельзя
давать… Самим на обороты деньги нужны…
Ко мне он
обратился прямо, в тоне самого бывалого редактора-издателя,
с предложением
дать в его"Дело"повесть. Это была та вещь, которая появилась у него под заглавием"По-американски".
Николай Курочкин, как я уже говорил выше,
дал мысль Некрасову
обратиться ко мне
с предложением написать роман для"Отечественных записок". Ко мне он относился очень сочувственно, много мне рассказывал про свои похождения, про то время, когда он жил в Швейцарии и был вхож в дом А.И.Герцена.
— Вы, доктор, давно кончили курс? — был первый вопрос,
с которым ко мне
обратилась больная — молодая интеллигентная
дама лет под тридцать.
Больного
с брюшным тифом сильно лихорадит, у него болит голова, он потеет по ночам, его мучит тяжелый бред; бороться
с этим нужно очень осторожно, и преимущественно физическими средствами; но попробуй скажи пациенту: «Страдай, обливайся потом, изнывай от кошмаров!» Он отвернется от тебя и
обратится к врачу, который не будет жалеть хинина, фенацетина и хлорал-гидрата; что это за врач, который не
дает облегчения!
— Да как же не
дать, — сказал вдруг офицер, бранившийся на крыльце
с смотрителем и в это время подошедший к разговаривающим и
обращаясь отчасти и к штабным, сидевшим подле, как к более достойным слушателям.
— Да что обидно-то? Разве он тут разгуляется? Как же! Гляди, наши опять отберут. Уж сколько б нашего брата ни пропало, а, как Бог свят, велит амператор — и отберут. Разве наши так оставят ему? Как же! Hа вот тебе голые стены; а шанцы-то все повзорвали… Небось, свой значок на кургане поставил, а в город не суется. Погоди, еще расчет будет
с тобой настоящий —
дай срок, — заключил он,
обращаясь к французам.
— Ну, пора, бог
с вами! — говорил Антон Иваныч, — полно, Анна Павловна, вам мучить-то себя! А вы садитесь, Александр Федорыч; вам надо засветло добраться до Шишкова. Прощайте, прощайте,
дай бог вам счастья, чинов, крестов, всего доброго и хорошего, всякого добра и имущества!!! Ну,
с богом, трогай лошадей, да смотри там косогором-то легче поезжай! — прибавил он,
обращаясь к ямщику.
— А вы у меня, Антон Максимович, —
обратился он к Милошевичу, — так и будете значиться под кличкой, которую вам
дал прокурор «кум и сват».
С прозвищем «дедушка» приходится проститься.
Он сделал мало визитов, он сделал их поздно, он всюду ездил по утрам в сюртуке, он губернатору реже обыкновенного говорил «ваше превосходительство», а предводителю, отставному драгунскому ротмистру, и вовсе не говорил, несмотря на то, что он по месту был временно превосходительный; он
с своим камердинером
обращался так вежливо, что это оскорбляло гостя; он
с дамами говорил, как
с людьми, и вообще изъяснялся «слишком вольно».
— О, благодарю вас! — воскликнул
с чувством князь и, будучи представлен
дамам,
обратился первоначально, разумеется, к хозяйке.